"С саблями на танки" - присказка дурачков

Недавно был удивлен. Услышал от одного довольно грамотного человека суждение: «У нас что ни героизм, то бессмысленный. Все – с шашками на танки».

А дальше речь зашла о сражении под Кущевской, когда в августе 1942 года казачьи части остановили фашистское наступление на Кавказ, и в нескольких сабельных атаках изрубили более четырех тысяч гитлеровцев. О наших потерях информации нет, кроме того, что они были значительны. И делается из этого вывод, что некие бездарные командиры, бросили казаков в самоубийственную атаку. Причем атаку бессмысленную – она всего на три дня задержала наступление гитлеровцев. Стоило ли ради этого народ губить?

----------------------<cut>----------------------

Для начала – повторю общеизвестное. С 30 июля по 3 августа 1942 года бойцы 17-го кубанского казачьего кавалерийского корпуса вели бои на Ейском оборонительном рубеже (станицы Шкуринская, Канеловская, Старощербиновская, Кущевская) с превосходящими силами противника. Несколько раз казачьи полки в конном строю ходили в сабельные атаки, уничтожили от четырех до шести (цифры разнятся) тысяч гитлеровцев. Покрыли себя славой, но… потом все равно отступили.

Теперь – о ситуации на фронте. Гитлер рвался на юг – к нефти Кубани и Кавказа. В этом направлении наступали отборные фашистские части, несколько дивизий горных стрелков, усиленные полками СС, а на острие клина шли танки, разрывавшие советскую оборону в клочья. Равнинный ландшафт затруднял оборону – многокилометровые противотанковые рвы не могли перекрыть всю степь. Красная армия отступала. Кроме того – до нефтяных промыслов Краснодарского края оставалось около двухсот километров. И тут на пути гитлеровцев встали казаки.

"С саблями на танки" - присказка дурачков

О казаках. 17-й кубанский казачий кавалерийский корпус формировался из добровольцев непризывных возрастов. И хотя в нем было немало семнадцатилетних мальчишек, основной массив составляли сорока — пятидесятилетние мужики, прошедшие до этого и германскую и гражданскую. Это не были сумасбродные самоубийцы, как можно предположить, глянув на известное полотно, на котором всадники с шашками летят на танки. Это были обстрелянные, знающие цену жизни и смерти, умеющие взвешивать риск бойцы, понимавшие, на что они идут.

"С саблями на танки" - присказка дурачков

О сабельных атаках. Они были, но не такими, как можно себе представить по фильмам. Тактика кавалеристов в Великую Отечественную заметно отличалась от тактики времен гражданской. Казаки в основном воевали пешими. По воспоминаниям очевидцев (а мне довелось побеседовать с несколькими участниками кущевской атаки) – основным оружием казака в Отечественную была винтовка, а чуть позже — автомат. Удобный в рукопашной кинжал был всегда на поясе. А вот сабли чаще всего лежали в обозе. С собой прагматичные казаки брали их только в кавалерийские рейды по вражеским тылам — в остальное время проку от сабель не было. Кони же использовались больше как транспортное средство, но не как «боевая техника». По возможности верхом совершались переходы. На конной тяге передвигались пулеметы и пушки. Не саблями, а с помощью пушек, противотанковых ружей и танков приданной корпусу танковой бригады Орловского училища была остановлена под Кущевской фашистская бронетехника. А уже потом, когда вражеские танки и самоходки горели, а пехота замешкалась – была сабельная атака. И в этих условиях она была даже менее самоубийственной, чем штыковая атака пехоты. Да – всадник более удобная мишень, чем пехотинец. Но это — для подготовленного стрелка в укрепленной позиции. А для только что наступавшего автоматчика пехотинец предпочтительней. Он и бежит дольше. И в рукопашной ты с ним – на равных. А всадник… Казак Константин Недорубов, за первую мировую ставший полным Георгиевским кавалером, под Кущевской зарубил семьдесят фашистов, за что получил звание Героя Советского Союза…

"С саблями на танки" - присказка дурачков


Всего же, вместе с сыном Николаем, на подступах к станице Кущёвской командир Донской сотни К.И.Недорубов уничтожили около двухсот фашистов.

"С саблями на танки" - присказка дурачков


Перед сокрушительной казачьей атакой 2 августа 1942 года на рубеже Шкуринская — Кущевская (документальный кадр).

Я уже говорил о том, что кавалеристы были мужики опытные, обстрелянные, умеющие взвешивать риски. Конной лавой под Кущевской казаки атаковали не из лихого героизма, а потому что так было лучше. Атаковали из балки, из-за железнодорожной насыпи, с кукурузного поля, в котором до поры всадников было не видно, да по солнцу (чтобы неприятеля слепило). Именно благодаря этому достигалась внезапность атаки.

"С саблями на танки" - присказка дурачков

Вы поставьте себя на место гитлеровского автоматчика. Минуту назад в поле никого не было, но вот тебя уже рубят. Да-да – именно рубят. Тебя учили приемам против ударов штыком или прикладом, но не сабли… Кстати – немаловажно: большинство сабельных атак (а тогда она была не только под Кущевской, но и под Шкуринской, и на других участках Ейского оборонительного рубежа) были контратаками. То есть кавалерия не кидалась на пристрелянные пулеметы, а рубила лишенного укрытий пешего неприятеля. То есть осознанно, умело и успешно использовала те немногие преимущества, которые кавалеристы имели над пехотинцами в поле.

Стоит понимать, что бесконечно это продолжаться не могло. Как бы грамотно казаки не планировали свои атаки, как бы лихо они не совершали обходы, все решили танки. К местам боев вышли очередные танковые подразделения немцев. Наша артиллерия была подавлена. Гитлеровцы продолжили наступление, а понесшие значительные потери (атак без потерь не бывает) казачьи дивизии отступили, задержав врага на три – четыре дня.

Стоила ли овчинка выделки?

Во-первых корпус выполнил боевую задачу — обеспечил отход регулярных частей Красной Армии на туапсинском и моздокском направлениях. Отступившие войска переформировались, закрепились на новых оборонительных рубежах и не пустили врага туда, куда он стремился – к кавказской нефти. (Да-да, а вы думаете что только сейчас ради нефти бомбят? Чепуха — раньше было то же самое).

Во-вторых, казаки дали время демонтировать оборудование нефтяных скважин Кубани и уничтожить сами скважины.

И тут пора рассказать еще одну историю. Летом 1942-го на Кубань был откомандирован Николай Байбаков (кому это имя незнакомо — погуглите) с личным напутствием Сталина: «Если вы оставите противнику хоть одну тонну нефти, мы вас расстреляем, но если вы уничтожите промыслы, а немец не придет, то… мы вас тоже расстреляем».

Байбаков организовал работу промыслов так, что они практически до последнего дня давали нефть фронту. Также был разработан способ, позволивший гарантированно уничтожить скважины – их просто заливали бетоном. Фашисты, пришедшие на Кубань, за полгода оккупации не сумели расконсервировать ни одной скважины и добыть хотя бы одну тонну нефти.

Нашим, правда, после изгнания немцев тоже пришлось бурить скважины по-новому, но они справились. И во многом справились именно потому, что было сохранено оборудование, при отступлении не уничтоженное, а демонтированное и вывезенное в тыл. Казаки, три дня подряд сдерживавшие натиск бронированных частей нацистской Германии, позволили это сделать. Это не случайность и не совпадение — сохранились документы, в которых подтверждается, что Буденный гарантировал Байбакову пять дней. Байбаков, кстати, в пять дней не верил (поэтому начал уничтожать скважины на свой страх и риск не дожидаясь распоряжения сверху), но просил продержаться хотя бы дня три. Именно для того, чтобы демонтировать и вывезти оборудование промыслов.

…Вот так, если копнуть чуть глубже, за подвигами и лихой самоотверженностью обнаруживаются экономика и расчет. Кого-то это может смутить. Я же, зная, что ни одна война не затевается без надежды на выгоду, не вижу в этом стыда. Ведь тогда лишение ожидаемой выгоды – победа. Казаки, не пустившие гитлеровцев к кубанской нефти, и давшие шанс не допустить их до нефтепромыслов Кавказа, посадили на скудный паек экономику рейха, вынужденного выбирать – поить имеющейся у него румынской нефтью танки Восточного фронта, или наращивать мощности оборонных заводов.

Так к чему мы пришли? К тому, что кавалерийские атаки не были ни бессмысленными, ни безрезультатными. Под Кущевской самоотверженность, отвага, удаль и ратное мастерство (звучит пафосно, но иначе не скажешь об этом) казаков послужили спасению отступавших частей, поломали планы неприятеля, и лишили врага той экономической подпитки, в которой он отчаянно нуждался.

Поколения рассказчиков заболтали суть, оставив от истории только внешний блеск дерзкой сабельной атаки. Поколения слушателей извратили смысл, не понимая – зачем бросаться с шашками на танки. Герои – казаки, среди которых был и мой прадед, стали выглядеть какими-то несчастным недоумками, готовыми гибнуть по приказу идиотов.

Стыдно.

Пора бы разобраться в том, что происходило, и сказать спасибо мужчинам, умевшим останавливать танки, и идти в атаку ради спасения своих сыновей.

И еще — войну казачьи дивизии закончили в Праге. Это я к тому, что наши прадеды умели побеждать не только числом, но и умением.

"С саблями на танки" - присказка дурачков

Сразу скажем, сражение, о котором пойдет речь, не зачислено историками в реестр великих. Но не вспомнить о нем нельзя, потому как велика была цена победы.
Речь о легендарной «Кущевской атаке», тугой пружиной разжавшейся, неудержимой казачьей лавой развернувшейся в просторных степях Кубани. Поведаем о ней устами ветерана Кубанского казачьего кавкорпуса гвардии казака Ефима Ивановича МОСТОВОГО.
Вот она, эта атака, «изнутри». Послушаем Ефима Ивановича.

– Век мне этот бой не забыть. Да и как забудешь свое боевое крещение? 2 августа, 42-й... Погас клинок зари, и сразу навалилась духота. В выгоревшем от жары небе начинает нещадно палить солнце. Стоим в конном строю, лошадь подо мной неспокойна, наверное, мое состояние передается и ей. Перед строем – наш командир полка майор Поливодов.
– Говорить много не буду, товарищи казаки, – в седле он как влитый, конь его тоже не дрогнет. – Генерал нам все сказал.
Николай Яковлевич Кириченко прошлым днем объехал, обошел весь наш корпус. Он был тоже немногословный с нами, но речь короткую его я запомнил навсегда.
– Перед нами отборные вояки Гитлера. Горно-стрелковая дивизия «Эдельвейс» с приданными частями «СС». Остановить их не могут. От безнаказанности обнаглели, давно своей кровью не умывались. Вот мы их и умоем.
Конную атаку генерал принял решение провести у станицы Кущевской.
...Перед строем понесли наше боевое знамя. Вот оно совсем рядом, внутри как-то защемило.
– ...Покажем этой сволочи, что наши степи – это им не Елисейские поля... – заканчивал свою речь Поливодов.
Последние слова командира вышли не совсем традиционными:
– Ну с Богом, казаки. За Родину, за Сталина!
Тут ударила наша артиллерия на подавление. Развернулись и мы для атаки. Пошли по степи лавой. Пошли по старому казачьему обычаю молча, только шашки над головой вращали. Над степью завис зловещий свистящий шорох. И загудела земля от сотен конских копыт. Вот этот звук, увиденная картина немцев, по-моему, и парализовали. Мы мчались на них, а в ответ – ни одного выстрела. Я ничего подобного не чувствовал. Я уже и не слышал ничего, мир вокруг онемел. А нутро разрывала ненависть. Та самая, которая лютой зовется. Я ее даже как-то физически ощущал. Только бы дотянуться до врага, а там уже как придется – клинком его, голыми руками, зубами.

Гитлеровцы пришли в себя с опозданием. Мы уже почти сошлись. Разрывы снарядов начали вырывать из наших рядов людей и лошадей. Один снаряд лег почти рядом, горячая волна упруго прошлась по мне, и все. Я уцелел. А потом я увидел своего фашиста. Они же даже не окапывались, так, залегли в бурьяне. Мой заслонил для меня все, я отчетливо увидел его каску, серые глаза, он щурился, наверное, солнце мешало, мы же неслись со стороны солнца... И без звука забился в его руках, как в падучей, автомат. И он не попал. И тут я достал его, как раз под каску, как учили, тут главное по каске не рубануть. Но и каски у них не у всех были. А потом уже работали инстинкты. Мир то включался, то выключался. Я видел, как винтом вворачивался в гущу гитлеровцев командир другого полка – Соколов. Лучшего рубаку я вообще не знал. Говорили, что в том бою он срубил двадцать врагов. Но, на беду, и его пуля нашла. А потом фашисты авиацию запустили. Да толк-то от нее какой? Мы же такими клубками крутились, так все смешались, что своего положить – очень даже просто. Самолеты начали на бреющем ходить, может, на нервы давили? Да только кому? Лошадям нашим? Лошадей наших этим не проймешь, ну а люди этот рев и не слышали. Тут на земле такая, как сейчас выражаются, кровавая разборка шла... Вопли, стоны, ругань... Гитлеровцы на своем лают, ну а мы кроем их своими «этажами». Были паузы в бою. Мы же врубились в немецкие порядки на несколько километров. На каком-то колхозном стане, помнится, разметали что-то в виде их штаба. Рядом чадно дымили два подбитых танка. Возле танка тлели трупы...

В себя начал приходить возле затянутого зеленой плесенью пруда. Бой закончился, и мы пили застоявшуюся, густую от всякой расплодившейся в ней заразы воду. И ничего нас не брало. Признаюсь, потом, после боя, почему-то лились из глаз слезы. И ничего поделать не мог. Старые казаки успокаивали, мол, после первого раза так бывает. Дотронулся до лица, а оно все в корке из пыли, пота, крови... Крови на нас было много. И на лошадях наших. Долго мылись...
После того боя меж собой мы так говорили: мол, Мамаю давным-давно на Руси Мамаево побоище устроили, а мы Гитлеру теперь – Кущевское. Кавалерийская рубка, конечно, вещь жестокая, да на то и война.

Я все это рассказываю, а ведь найдутся же верещуны, каких только подлых слов для меня и моих боевых побратимов не пожалеют, в чем только не обвинят! Теперь-то можно. Когда их защитили, когда их откормили, отпоили. Когда жизнь им устроили. От них теперь в ответ – плевки ядовитые, от перевертышей этих. По радио верещат, по телевизору. Моя шашка по-прежнему при мне, и иногда трудно держаться, так хочется достать клинком этих визгунов прямо через телевизор. Грех на душу, конечно, не взял бы из-за поганцев, смертоубийство, как говаривал дед Щукарь, не устроил бы, а так, рукояткой по лбу, для острастки, для вразумления.

А о сражении под Кущевкой молва по всем фронтам разнеслась. Газеты писали, Левитан в сводках «Совинформбюро» рассказывал. А Верховный Главнокомандующий самолично директиву составил, которая обязывала ознакомиться с нашим боевым опытом каждого, кто держит в руках оружие, учиться побеждать на образце казаков генерала Кириченко.
Ну а войну наш корпус закончил под Прагой. Но меня к тому времени ранили, так что мне, к сожалению, не пришлось напоить своего коня из Влтавы. И друзья уже расскажут, что река хорошая, большая, хотя, конечно, куда ей до нашей красавицы Кубани...

Записал Александр КОВАЛЕВ

"С саблями на танки" - присказка дурачков

...На подходе действительно была свежая дивизия, влившись в которую, узнал Андрей, им предстояло выйти в район Кущевской и конной атакой задержать и измотать противника.
Переменным аллюром казаки двигались к станице.
— Левко! Та ты что?! Под копыто хочешь? — и Чепига огрел задремавшего плеткой.
Андрей ехал впереди, рядом с командиром эскадрона. Его не покидала мысль, что приказ об атаке в конном строю — грубая ошибка, близкая к предательству. На открытой местности, при отсутствии лесов дивизия не прикрыта ни танками, ни с воздуха — послать конницу один на один с противником... В Кущевской мотострелковые части немцев. Они окопались, там танки, бронетранспортеры. Один пулемет поставь — и строчи...

Иначе думал командир эскадрона Федор Бирзула.
Лейтенант Бирзула отступал уже второй год, был в окружении. В первый же день войны он отправил жену в Мелитополь (тогда это казалось тылом), но как и куда она добралась — он знать не мог.
В казачий корпус получил назначение после госпиталя. Сам кавалерист, кубанец. Бирзуле тоже не давал покоя полученный приказ.
От границы инициатива в руках противника, он на избранных им самим направлениях создал численное превосходство; деремся до последнего патрона, потом выравниваем фронт. Где-то мы должны остановиться и упереться.
От немца не бежать надо, пора увериться, что его бить можно. Сколько можно запрягать. И Бирзула с нетерпением дожидался атаки.
... Алая дратва зари прошила небо на востоке. Занималось воскресное утро второго августа 1942 года.
У перекрестья дорог казачий разъезд повстречал старика. Стоял он, древний годами, в полотняной рубахе, с бородой широкой и белой.
— Ты чей, диду, и чего тут?
Старик долго всматривался во всадников и вспотевших коней и наконец разомкнул губы:
— Драгун Ея Величества Императрицы-матери Марии Федоровны гвардейского полка. В гражданскую с Ванькой Кочубеем одною попоной укрывались... Чуяло сердце — должно ж наше казацкое войско выйти... И дождался. — С богом, сынки, с богом!
К девяти часам дивизия подошла к Кущевской и в семи километрах от станицы остановилась в лесопосадке. Захрустели под копытами ветки — полки спешивались.
Едва успели покормить коней — полетела по эскадронам команда:
— Отвьючить бурки!
— Развьючить седла!
Каждый снимал лишнее, чтобы идти в атаку налегке.
Андрей, проверяя подпруги, видел, как Никифор Карпович высыпал из кабурчат зерно, вложил туда гранаты и зажигательные бутылки.
А старики-казаки собрали молодых. В зарослях маслины и алычи, под акациями напоминали: вперед не выскакивать, чувствовать стремя соседа.
— Главное рубать правильно, — поучал Фоменко. — Выскочили на меня три австрюка. Я первого полоснул — и клинок перебил. Если 6 не старики... Мне потом они говорят: «Тожты ударил неправильно: надо рубать с потягом..
Никифор Карпофич взял Андрея за плечо, заглянул в лицо:
— Выпей со стариком... Чтоб казацкая шашка не гнулась! Зычно потекла от эскадрона к эскадрону команда:
— По коням! Комдив на гнедом коне подал знак развернуть полки для атаки.
Крутохват скрипнул седельной кожей, повернулся к Андрею:
— Сынок!
Счастью — не верь, а беды — не пугайся! Запела труба.
— Шашки к бою!..
— Поэскадронно... рысью... в атаку... ма-а-арш-марш!..

Полторы тысячи сабель полыхнули на солнце.
С клинками наголо в первой цепи Андрей Демченко, Кондрат Фоменко, Никифор Карпович. Летит навстречу пшеничное поле в копнах.
— За Родину-у!
— За Кубань! Бей га-да-ав!
Из бригадной постройки грохнул орудийный выстрел. Упал на скаку светло-гнедой конь, подмял под себя всадника. Осколком снесло наземь бородатого казака. Перевернулся через голову конь.
На ходу смыкали ряды.
Засерела полоса немецких траншей. Чаще вздымаются черно-огненные столбы, шарахаются на сторону кони.
Комполка рядом со знаменосцем,привстал на стременах:
— Ку-бан-цы-ы!.. Не посрамим... За Ро-о-о...
Кони с рыси перешли в карьер.
Бешено забился сине-красный сверкающий смерч: во весь мах, выпереживая друг друга, мчатся храпящие сотни коней; разлетаются синие полы черкесок, алым вихрем вскинулись башлыки; ярко вспыхивает на солнце отточенная сталь клинков; сверкают газыри, уздечки; блестят, лучась, эфесы, серебряная насечка ножен, наборные пояса.
Чувствует Андрей: не держит он коня, срастаясь с ним в одном порыве, звереет разгоряченная лошадь, его самого захлестывает приближение первой схватки.
Несли потери казаки. Падали под копыта. Но ничто не удержит лаву. Конница идет в атаку — мурашки по спине.
Вырвались пулеметные тачанки. Хлещут струями огня.
Казачья лавина — два километра по фронту — врезалась в ряды пехотной дивизии.
Беспощадная, отчаянная сеча. Древний и суровый способ войны, когда выручают конь, крепкие нервы и твердая рука. Страшная в своей простоте рубка...
На пути — немец. Он молод, худ, в помятом мундире. Автомат к — животу, строчит, глядя исподлобья, передергивая губами.
Рука Андрея — в воздухе. В глазах помутнело.
— Руби-и, сынок!
С яростью опустил на перекошенное страхом и ненавистью лицо. Немец комом повалился на изрытую копытами землю.
Лошадь несет дальше, вскидывая тучи пыли с запахом конского пота и раздавленной помидорной ботвы.
За политруком, не отставая, осмотрительный казак-адыгеец стрелял с коня.
В паре Никифор Карпович и Кондрат Фоменко.
— Ось тебе — приговаривал Крутохват, полосуя фашистов.
— Вот тебе, сучий выродок! -налетал Фоменко.
На меже огородов, сзади него из бурьяна гитлеровец вскинул автомат.
— Берегись, Кондрат!
Фоменко рванул коня в сторону. Два клинка одновременно упали на голову фашиста.
Три часа юго-западнее Кущевской стоит пыль над вытоптанным полем. Три часа длится атака. Зной дохнуть не дает — ни коням, ни людям.
Провисая над полем, туча кинула крупные зерна дождя.
Режущий раскрой молнии. Разгонисто треснул гром:
Дождь смыл грязь и пот.
Бой закипел очагами.
Никифор осадил коня возле изморенного Левка.
— Шашка не держится. Снимай автомат — и строчи!
Комья грязи летят из-под копыт. Опустив автомат, бежит от Андрея немец. Уже и край поля, уже он путается в зеленых кабачных плетях.
Перегнувшись с седла, взмахивает клинком. На раздавленный кабак, легли кровавые брызги.
Коротко, оглушающе грохнуло, толкнуло в сторону и вверх, он перелетел через коня.
Боли не слышно. Нет, не ранен. Это Орлик, конвульсивно вздрагивает.
Как в тумане, расплываются, отдаляясь, спины казаков.
Вблизи конь над убитым хозяином. Выше виска след пули или осколка.
Андрей подошел к гнедому. Погладил по мелко дрожавшей шее, рывком поднялся в стремя и пустил его за казаками.
Нет, не умерла конница, нужна еще казачья шашка! И атаки в конном строю!
Слух командира ловит: стрельба противника становится реже. Фашисты упираются, отстреливаются — и бегут!
Бирзула с двумя казаками доскакал до окраины Кущевской. Галопом мимо вокзала, мимо железнодорожного переезда с разбитой будкой стрелочника: рельсы выворочены, полотно дороги в воронках.
От вокзала потянулась сага — ложбина старицы Ей, болотистая, заросшая камышом.
И тут за ближней хатой Бирзула увидел танк. Вот когда пожалел, что нет ни гранаты, ни зажигательной бутылки. Что такое клинок для танка?!
Казаков заметили. Танк выскочил на дорогу, развернулся — и ... на полной скорости стал уходить в глубь станицы.
Шпоря коня, Бирзула скрипнул зубами:
-Уйдут!
Но танк остановился. Танкисты выпрыгнули на землю и, с криком «Казакэн!» побежали спасаться в камышах саги.
«И это тот самый немец, от которого мы до Москвы отступали?!» — с ликованием думает Бирзула.
Жуткая тишина легла на поле недавнего боя. Переговаривались санитары, подбирая раненых.
Спешившиеся кавалеристы вытирали клинки о траву. Возле лесополосы на разостланных бурках отдыхали гордые победой старики.
— Чи в плен кого взяли?
— Да семь человек.
— Где ж они?
— Нету... Пытались бежать.
— Та то вже лышня волокита...
Андрей передал в эскадрон приказ: ночью — отходить.
— Отступать?! Мы победили — и нам отступать?
— Не бывать этому!
— Помрем, а Кубань не отдадим!
«Как ни больно без поражения уйти со своей земли — отступать придеться, — думал Андрей. — Немец взял Армавир, идет на Кропоткин.»
Командиру не делает чести, если его солдаты полягут в бою. Разбить врага доступно только живым.
В час ночи подняли полки.
Письмо из ранца немецкого солдата Адольфа Курца: «Все, что я слышал о казаках времен войны четырнадцатого года, бледнеет перед теми ужасами, которые мы испытывали при встречах с казаками теперь. Одно воспоминание о казачьей атаке заставляет дрожать. Это черный вихрь, который сметает на своем пути все. Мы боимся казаков, как возмездия всевышнего».

Источник: http://nnm.me/blogs/shamba/s_sablyami_na_tanki/