12 сентября 1941 - 16 января 1942 г.

  Если мы здесь чему-нибудь и учились, так только тому, что дело превосходит все остальное. Это мы перенесем в мирное время, ибо времена кровавой борьбы бывают редко. Человек же должен всегда отдаваться тому, во что он верит.
  Эрнст Юнгер[1]. Лесочек

1941 г.

12 сентября

Я начинаю свой третий по счету военный дневник(2). В моем последнем дневнике я описал многие места, через которые прошел. Берлин, Ренн, Париж, Орлеан, Брюн, Женевское озеро, Вену, Бреславль, Варшаву, Люблин я описал в беглых заметках[2]. Такими же небольшими штрихами я обрисовал поход в Россию. Мое желание - продолжать в этой тонкой тетради свое путешествие по географической карте. Я поставил себе целью создать все предпосылки для "Описания поверхности земли". Так этого требует ремесло географа.

14 сентября

Вчера мы переправились, наконец, через р. Десна. Эта река очень сильно разветвлена. Вся долина 4-5 км ширины. Из-за болот и песков машины продвигаются очень медленно. Мы продвигаемся по Украине. Отступление русских, вопреки ожиданиям, проходит по хорошо разработанному плану и заранее продуманным маневрам(3). Пересекаем каменную дорогу и идем от Киева на северо-восток. Наконец прибыл долгожданный обоз. Есть слухи, что нас включат в состав передового отряда. С трудом передвигаемся по болотистой местности. Около 3 часов измученные падаем в палатке, чтобы немного отдохнуть, а назавтра встать пораньше и снова продолжать путь.

15 сентября

Рано утром я подвел часового к высокому стогу соломы, с которого хорошо видна вся д. Кобыжча. Эта деревня занимает примерно 7 км в длину и 5 км в ширину. В ней насчитывается 3500 домов с 20 000 жителей. Бросаются в глаза характерные названия хлебозаводов: "Большевик" и, прежде всего, "Партизан".

Выступление. Идем на юг. По дороге нас "осыпали" собственные бомбардировщики. Возможно, это словаки. Дорога идет по чернозему(4). Вправо и влево от нас - противотанковые рвы и доты. Это сооружение не достроено, но задумано в широком масштабе. В Новом Быкове нас ввели в состав передового отряда. Мы идем сумасшедшим темпом до Згуровки, население удивленно смотрит нам вслед. Километровые столбы служат в качестве измерения. Слева и справа - болота, грязь, вода. На ровной местности ни одного укрепленного пункта, ни одной линии прежней ж[елезной] д[ороги]. Справа - деревня, в северном направлении видны брошенные грузовики, обозы, лошади, плетутся штатские. Справа виден всадник с винтовкой. Впереди - пожар. Позади - огневые позиции. Даем два залпа по дер. Туровка. Истребители танков врываются в деревню и занимают ее.

17 сентября

Продвигаемся дальше на юг, до ж[елезнодорожной] линии Киев - Харьков, южнее Яготина. Передовой отряд захватил там в плен командира полка вместе со штабом. Едем на вокзал что-нибудь "организовать". Все тут напоминает Францию. Можно даже найти пудру. Многие характерные черты города, в том числе радиостанция, указывают на то, что есть еще другая Россия. В Яготине имеются даже такие заводы, как сахарный, пивоваренный и др.

18 сентября

Через Новый Быков - Новую Басань и Бобровицы мы возвратились в наш дивизион. Наша машина испортилась, и мы прибыли в батарею только перед вечером. Этот край производит довольно приятное впечатление. Чистые улицы, хорошие сады. Мы идем в направлении д. Басань, в которой остаемся до 19 сентября.

Люди очень приветливы, частично из страха, прежде всего девушки, которые немного робки, но все же доверчивы. У меня навсегда останутся в памяти самые лучшие воспоминания об отличных блинах(5). Продвигаемся дальше на запад через болота, пески, сосновые леса, колхозы до Гоголева, где поздно вечером мы заняли огневую позицию. Ночью было ужасно холодно. Лишь только под одеялами и соломой мы смогли немного согреться. Около 6 часов мы дали первый залп, что содействовало успеху наших войск, введенных в бой. Пять русских вышли с белым флагом, они получили свою долю. 2-й дивизион 154-го а[ртиллерийского] п[олка] стрелял по той же цели. Дивная картина. Ко всему прочему мы узнали, что пал Киев[3]. Жаль, что мы далеко. С большим удовольствием приняли бы мы участие в его падении.

23 сентября

В Борисполе. По тому же пути, где мы стреляли последний раз, продвигаемся дальше, на юг, до ж[елезно]д[орожной] линии Киев - Харьков, которая нам уже знакома. По дороге большое количество брошенных грузовиков, обозные повозки, разбросанные переметные сумы, убитые лошади, батареи, которые вместе с тракторами были оставлены на огневой позиции. На север отправляются первые поезда с пленными. Для нас не было никакой работы, так как город был оставлен, все бежали(6). Напротив, нужно было обработать несколько трофейных поездов. Еще 21 сентября я имел возможность осмотреть Борисполь. Город представляет незабываемую картину войны. Пути отступления русских были атакованы немецкими пикировщиками, и мы видим здесь страшное опустошение: сотни машин; одни наполовину сожжены, другие полностью взорваны. Валяются части тела лошадей, а между воронками, образовавшимися от взрывов бомб, - горы трупов. Мы спим в бывшей казарме для парашютистов, которая очень хорошо оборудована.

Ночь с 23 на 24 сентября проводим на аэродроме и охраняем пленных, которых было 18 000. Русские спали в ангаре, а мы под открытым небом. Они представляли собой пеструю картину: все рода войск, начиная с пехотинцев, саперов, артиллеристов, до людей, одетых в летную форму и черную форму железнодорожников, и кончая матросами, которые прибыли, вероятно, из Киева. Среди них можно найти также штатских. Партизанки и санитарки снабжают их водой, которую жадно выпивают(7). Хотя многие русские пленные длительное время участвовали в боях, обмундирование на них было в хорошем состоянии. В большинстве случаев обмундирование было даже новым. Особенно бросалась в глаза чистота нижнего белья. Все в сапогах, причем из хорошей кожи и с высокими голенищами. Русские шинели толще, на теплой подкладке, хорошо защищают от холода, с которым мы пробовали справиться при помощи костров. Головные уборы чрезвычайно пестрые. Можно видеть ушанки, фуражки, кубанки и пилотки. Женщины одеты большей частью в ту же форму, что и мужчины, и только бюст указывает на принадлежность их к женскому полу. Большинство из них молодые, воодушевлены своей работой. Впрочем, большинство из них производят такое впечатление, как и женщины Монмартра. С нескрываемым наслаждением мучили евреев(8). Была взята часть пленных, которая сильно действующими средствами должна доказать свое арийское происхождение. Директора одного киевского завода раздевают до рубашки, он вынимает пачку денег и в отчаянии бросает ее, но это не приносит ему никакой пользы. Он срывает с себя даже рубашку и остается в желто-синем купальном костюме и шерстяном одеяле. Эгоизм в самой грубой форме. Много ненужного делается лишь по глупости или из животного инстинкта.

Эту толпу (10 наших на 3500 русских) мы сопровождаем в Бровары, недалеко от Киева. Ужасный марш. Идем через бесконечные равнины и небольшие деревушки. Все бросаются пить воду из вонючих луж. Такова участь пленных. Надеемся, что нам не придется испытать подобные вещи.

25 сентября

Наконец нас направили к новой армейской группе. Солнце озаряет Киев. Часть города горит. Дорога на Чернигов находится в хорошем состоянии, хотя явно заметны следы войны. Женщины собирают картофель. Кругом пески, болота, леса. Около четырех часов перешли реку Десну у Чернигова. Видим чистые берега реки. Этому противостоят сожженные дома. Моему взору представляются четырехэтажные здания, часть из них совершенно новые. Однако все дома разрушены.

СС соединения вместе с нами, пехотой и артиллерией должны продвигаться на север. Ночь проводим на фабрике и читаем долгожданную почту.

26 сентября

Продвигаемся дальше на север. Местность у дороги ужасна. Охарактеризовать ее можно только двумя словами: болота, лес, лес, болота, лес, пески. Дорога чрезвычайно плохая. По ней непрерывно движутся колонны в северном направлении. Селений больше не видно. 12 км едем по хорошей дороге. Справа и слева - одноэтажные деревянные домики. Мы переезжаем через речушку. Мост взорван. Фабрики, целые кварталы сожжены, возможно, даже русскими. На вокзале стоит большое количество товарных вагонов и много новых танков. Переночевали в Уваровичах, в районном городке, в школе, которая резко выделяется среди деревянных избушек.

27 сентября

Круто поворачиваем на восток. До Черикова ехали 180 км. Безотрадная картина: болота, лес, бесконечные поля. Одна колонна за другой проходит по дороге.

28 сентября

В Черикове мы ожидаем прихода цистерны. Здесь тоже должна быть школа парашютистов, так как недалеко, на равнине, возвышается парашютная вышка. Я нашел учебник по немецкому языку с отрывками произведений Гейне и Томаса Манна. Первая страница этого учебника посвящена гимну Сталину(9).

До Кричева ни одного населенного пункта. Мы едем по узкой дороге, через высокоствольный лес, который немного напоминает Шварцвальд. То здесь, то там видны маленькие домишки с соломенными крышами, построенные плотно друг к другу. Временами попадаются почтовые станции, обнесенные каменной стеной, с готическими башнями, вероятно, еще со времен царизма. Это заставляет меня думать о Пушкине.

Сам Кричев в центре полностью разрушен. Переправы взорваны. После некоторого времени был возведен деревянный мост, и мы переправились на другой берег. По подобной местности путь продолжается дальше(10).

Временами встречаются изумительные места, все же везде пустынно и глухо. Вот так до Рославля, который целиком сожжен; в центре остались лишь печи и камины. Печь - центр и единственное культурное свидетельство блокгаузов(11). На ней спят, варят, стирают, пекут. Вокруг этой печи протекает вся жизнь.

1 октября

Ходят слухи о каком-то воззвании. Они становятся былью, когда перед строем объявляют официальное воззвание. Причина этого очень грустная. Она вдвойне неприятна потому, что такое воззвание стало действительно необходимым. Речь шла о грабежах и о пресечении их драконовскими методами. К сожалению, хорошее воспитание часто забывается настолько, что могут случиться подобные вещи. Поздно ночью мы опять пекли замечательные блины(12).

2 октября

Поздно ночью, в страшный холод выступление. На протяжении всего пути можно видеть, что все подготовлено к наступлению. Везде укрепленные мосты, строители работают по восстановлению дорог. Привал в Белом. Медленно едем вместе с др[угими] колоннами вдоль разрушенной ж[елезно]д[орожной] линии до наступления ночи. Мы проезжаем мимо зенитных орудий, танков, мотоциклистов, разведотрядов. С восьми часов вечера до следующего утра продвинулись вперед на целых 2 км.

3 октября

Находимся перед рекой Десна. Это та же самая река, через которую мы переправлялись у Чернигова. Русские соорудили доты (частично бетонированные) и противотанковые рвы. Ничего не может приостановить продвижение танков. Ландшафт: широкие холмы, достигающие иногда значительной высоты - 50 м; хлебные поля со стогами соломы; обширные леса (береза, сосна, ель). Очень редко попадаются блокгаузы и колхозы. Большей частью одному из небольших домов принадлежит одиноко стоящий сарай и конюшня. Село располагается часто у ручья, на долине - колодцы. Марш продолжается до ночи. Пленных отправляют в тыл.

4 октября

Мореный ландшафт. Березовые рощи частично выжжены. Этот край немного напоминает Финляндию. Мы едем вместе с полевой кухней между бегущими впереди стрелками. Над нами кружится разведчик. Сумасшедшая война. Задерживаемся у переправы через ручей. Особенно эффективно действует здесь авиация. Часто в воздухе жужжат до дюжины самолетов. Один раз я насчитал 29 штук. Мы беседуем с товарищами из соседних колонн. Каждый что-нибудь знает. Рассказывают эпизоды из прошедших событий. Пересекаем ж[елезно]д[орожную] линию Смоленск - Тула. Ночуем в школе.

5 октября

Бесконечные болота, колонны, пробки. В Глазово нам удалось хорошо побриться (сегодня воскресенье). Мы попытались завязать разговор с одной крестьянкой, муж которой тоже солдат. Она дала приют рабочим из Казани, которые находились на принудительных работах (земляные работы). Они, как и все, ругали комиссаров, плохое питание и тряпье, в которое они были одеты. Действие немецкой авиации приостановлено. Местность лесиста. Желтые березы, темные сосны представляют дивную картину. Ночь с 5 октября на 6 октября провели в холодной машине. Без малейшего сопротивления продвигаемся вперед через романтические долины, пашни, возвышенности, леса до Тиханово, поселок с 31 семейством. Сначала женщины боязливо смотрели на нас. Страх их пропал при виде нашего приличного обращения. Они подали на стол огурцы, хлеб, молоко, вскипятили чай в русском самоваре и были рады, что мы отказались от подушек, которые они положили нам на сено. Нам бросилось в глаза, что 25-летие большевиков не способствовало удалению икон из переднего угла комнаты. Как мне рассказывали женщины, в этом отношении была проведена большая пропагандистская работа.

7 октября

Прошли большое расстояние. Несколько километров шли по замечательному шоссе Рославль - Москва, до Юхнова. От Юхнова мы повернули вместе с двумя танковыми дивизиями на северо-запад. Расквартирование в Климовом Заводе. Дорога шла большей частью через леса. У рек Ресса и Угра простираются живописные долины.

8 октября

Продвигаемся дальше. За облаками слышен воздушный бой. Вообще, авиация действует очень активно. Справа и слева от дороги остались следы, которые свидетельствуют о работе авиации. Мы узнали, что в районе западнее Вязьмы окружено 36 дивизий. Разведдозор доложил, что все леса заполнены русскими. Мы заняли огневую позицию у Алексеевского, 10 км южнее Вязьмы. Дорога к железнодорожному узлу находится в ужасном состоянии.

Немецкие танки полностью уничтожили вражескую колонну с боеприпасами. У сожженной зенитной батареи валяются трупы. Изнуренные пленные устало плетутся назад. Небольшой отдых. На командном пункте батареи печем блины.

9 октября

Русские пытались прорваться на грузовиках целой колонной. Мы открыли по ним уничтожающий огонь. Долгое время стреляют зенитки, противотанковые орудия.

Впереди, наверное, большое количество русских. Даем несколько залпов по данной цели. Каждый луг, каждая дорога, каждая деревня взяты на мушку. Противник отступает на север; мы переносим огонь на д. Бачево(13), недалеко от Вязьмы. Всю ночь на 9 октября мы обстреливали деревню. Я разговорился с одним солдатом, который охранял пленных.

Вдруг над нами прошумели две ракеты. Пленные подняли шум. Несмотря на ужасный холод, мы спали до утра. Я стоял на наблюдательном пункте и мог хорошо наблюдать, как немецкие зенитки обстреливают русскую колонну. Деревня, из которой мы корректировали огонь, полностью сожжена. Обугленные трупы свидетельствуют о том, что на этой высоте происходил бой.

11 октября

Находимся на огневой позиции. Русские не наступали, так что мы могли спокойно выстроить дот. Зато ночь была ужасной. Стрельба продолжалась полчаса - час, так как русские пытались прорваться. Спереди, сзади, слева, справа мелькали красные, зеленые, белые трассирующие пули. Кругом стрельба из пулеметов, зениток, винтовок. Ко всему этому наша батарея дает залпы. Находящиеся перед нами солдаты меняют позицию. Сзади нас обстреливают из пулеметов. Нам приказали отойти в тыл, мы были очень рады, что избавились от этого пекла.

12 октября

Расположились в Сергеевке. В квартире страшная теснота и спертый воздух. В небольшой комнатушке 4х5 м живут 13 мужчин, 10-11 детей, 3 или 5 женщин и 1 старик.

14 октября

Мы выезжаем через Вязьму[4] на север, на шоссе Минск - Москва. Город переполнен войсками. Шоссе 10-15 м ширины представляет собой землю, булыжник или асфальт. В Царево-Займище - привал в крестьянском доме, в котором висит портрет Пушкина. Продвигаемся на восток, расположились в Сорокине. Домишки окрашены в разные цвета. Наша хозяйка - старая вдова(14). В первую очередь она срывает со стены портрет Сталина (она, конечно, опасается за свою жизнь), но все же через некоторое время она предлагает нам, прежде всего, горячий чай, огурцы, помидоры, грибы, лук. Да, на прощанье она нам сказала, чтобы после захвата Москвы мы снова возвращались к ней. Мы замечательно провели две ночи. В то время как на улице бушует метель, мы спокойно спим в тепле. Утром выступление.

16 октября

У Ельни(15), на холме, мы заняли огневую позицию. На северо-восток открывается прекрасный вид; за лесом видны чистые деревянные домики. Страшная ночь. Собачий холод. Ледяной ветер. А в такую погоду еще стоять на посту! Мы сидим в воронке, так как в ней нет снега, и разговариваем. Ясное, чистое, звездное небо. Как бы пришелся по вкусу такой "ночной курорт" нашим нытикам, находящимся в тылу? Вспоминаем старые времена.

17 октября

Смена позиций. По ту сторону леса находится противник. СС соединения рассказывали, что впереди русские обстреливают из "органа смерти", или "адской трубы"(16) [5].

Во время обеденного перерыва мы были вынуждены отойти поближе к шоссе, так как кухня не могла приблизиться к передовой. Мы видели, как зенитная артиллерия подавила русский танк; в воздухе много пикирующих самолетов. Опять смена позиций.

Идем пешком. Проводим ночь под открытым небом. Снег, русские зенитки, русская артиллерия, холода, мы строим укрытие, пехота продвигается вперед, с огневой позиции трещат пулеметы. Так продолжается до утра 18 октября. Над нами кружат 9 пикировщиков. Мы стреляем трассирующими пулями, машем знаменами со свастикой, и товарищи понимают. Жестокий холод. Товарищи все переносят на 25 октября, так как надеются, что будут в этот день сменены. Мы опять оставляем нашу позицию, ни разу не выстрелив. Все же севернее шоссе, перед Можайском опять стоим перед передовой линией. Через час справа от нас проходят СС соединения и вскоре наталкиваются на сильное сопротивление противника. С передовой позиции слышна оружейная стрельба. Наконец, послышались два залпа. У меня всегда появляется странное чувство, когда вычисляем расстояние до цели. Цель - центр города.

19-20 октября

Мы ночуем вместе с эсэсовцами. Страшно тесно. Ночью русские командиры и младший командный состав атаковал деревню. Атака отбита. Один танк стреляет в нашей деревне. Оттепель. Идти очень трудно.

21 октября

Мы в Можайске, на огневой позиции[6]. Наша батарея не стреляет, потому что на позицию вывели большое количество батарей. Кроме того, стреляет наш конкурент(17). Убиты унтер-офицер Гиттер и адъютант полка. Африканская дивизия проезжает на машинах, окрашенных под цвет болота[7]. Это либо плохой признак, либо признак того, что мы все же преодолеем оставшиеся до Кремля 100 км. Смена позиций. Стоим в городе, так как на дорогах пробка. Вечером заняли огневую позицию у Пушкино(18). Часть танков стреляет, часть - охраняет, другие же налетели на минное поле и вышли из строя. Ночь провели под открытым небом.

22 октября

Заняли огневую позицию в Шаликово, у вокзала. За нами заняли позицию 210-мм мортиры. Ночью стреляют три орудия. В воздухе 36 советских пикирующих бомбардировщиков. Русский показывает нам пример, как нужно организовывать длительное сопротивление. Небольшое количество танков, противотанковых орудий, минометы и воздушные силы и, прежде всего, искусно заложенные мины сдерживают весь наш аппарат. Уже были слышны радостные восклицания: "Русский ослаб!" Факты говорят о совершенно другом.

23 октября

Русские обстреливают нашу огневую позицию, но безуспешно. Минометный огонь русских оказывает большое действие даже тогда, когда мины ложатся неточно. Огневая позиция находится в Смоленске(19). Даем по этой деревне несколько залпов. Контрнаступление русских отбито. Во второй половине дня батарея занимает огневую позицию в Шелковке. Я измеряю болотистую местность.

24 октября

Разбужен налетом русских бомбардировщиков. Осколок пробил дверку машины, через которую я хотел выбежать. Я только почувствовал, что что-то горячее течет по виску. Смотрю, на шапке дыра; чувствую кровь. Выступил пот; в голове шум. Этот утренний подъем нельзя считать приятным. Но это было лишь началом. Через несколько часов на бреющем полете налетели штурмовики. В этот раз тяжело ранен командир батареи: один осколок попал в голову, другой - в легкое. Его отправляют в госпиталь. В воздухе хаос. Все перемешалось. Ничего не понять. Батарея получила нового командира(20).

25 октября

Мы отдыхаем, несмотря на непрерывный обстрел деревни русской артиллерией. "Громыхающая Мария" (21) пускает ночью целый сноп огня - настоящий фейерверк. Ночью чуть не сгорел наш дом. Отвратительная погода. Грязь. Харьков стал немецким городом.

26 октября

Наша огневая позиция в Шелковке проходит у шоссе. Перед уходом с этой позиции даем несколько залпов из крупнокалиберных орудий. Идем в северо-западном направлении. Переправляемся через реку Москву. В этом месте ширина реки достигает всего 20 м. От ее берегов простираются долина и холмы, покрытые лесом. Несмотря на отвратительную дождливую погоду, здесь много отдыхающих(22). Проехав несколько километров, мы достигли г. Руза (где протекает река, имеющая название тоже Руза).

1 ноября

Все еще находимся на окраине г. Руза. Я всем "пресыщен", ибо из шести прошедших дней четыре дня я находился в полевом карауле. Идет дождь, снег, пурга, мороз - все вместе. В свободное от караульной службы время мы заняты служебными планами и воззваниями. Хлебный рацион непрерывно уменьшается. Почты нет уже шесть недель. Спать нет почти никакой возможности. Счастье, что командир батареи сам заботится о еде(23).

В такой ужасной обстановке я вступаю в третий год войны. Все разговоры вертятся вокруг вопроса, останемся ли мы здесь, и скоро ли наступит конец войне. Эти разговоры всегда кончаются бранью и ругательствами. Редко найдешь человека, с которым можно было бы поговорить о другом. Просто горе, что ни с кем нельзя поддержать близких отношений и поговорить о серьезных вещах. Надеюсь, что к зиме произойдут какие-либо изменения.

Другие вопросы, которым год тому назад я придавал большое значение, например производство в чин, теперь меня совершенно не интересуют. К сожалению, [поздно] доходишь до этого, хотя я и добровольно пошел на войну. Так в своих мыслях обрушиваются на гражданский долг, на частную жизнь. Какую пользу приносят в это время планы и надежды?.. (24)

5 ноября

В один из прошедших серых дней мы выслали разведдозор по "организации" свиней (швайн-шпетрупп) в район севернее Рузы.

Низменная местность покрыта большей частью глиной и водой. Долины многих ручьев и сама р. Руза покрыты водой, местами - болотами. Леса украшают картину. Дивные сосны и ели сменяются березовыми рощами. Большей частью это высокоствольные деревья. Лес растет без всякого ухода, благодаря прекрасной плодородной почве, и оставляет незабываемое впечатление. Через него проходит шоссе и побочные дороги. В нем расположены селения с маленькими домиками, с небольшим количеством людей. Имеющиеся здесь свободные от деревьев места отведены для лугов и пашен. Здесь преобладает скотоводство, так как этому способствуют благоприятные климатические условия и богатая почва. По обеим сторонам дороги построены домики, похожие на скворечники. Это так называемые самостоятельные хутора (по 10 и больше домов каждый), расположенные на некотором расстоянии друг от друга. Они неоднородны, но в общем типичны. Отмечается зажиточность, правда, нет сравнения с зажиточностью деревень на Украине. Поражаемся чистоплотностью. Оконные рамы и ставни окрашены в разные цвета. Любимые цвета: светло-коричневые доски, белые окна и красная крыша. Лишь в единственном доме стены спальни и кухни обиты досками. В некоторых домах можно увидеть на окнах занавески, кроватей мало.

Народ очень гостеприимный, охотно отдает нам то, чем он владел, возможно, для того, чтобы быстрее избавиться от нас. Проведена коллективизация, но не так строго, как на Украине(25).

16 ноября

Воскресенье. За прошедшую неделю ничего существенного не произошло. Два раза получали почту, которую встречали всеобщим восторгом.

18 ноября

Мы находимся в новом исходном районе в дер. Матвейцево, 20 км севернее Рузы, в 30 км от Истры. В концерте самодеятельности принимало участие 78 человек. "Веселая цыганская жизнь" (чрезвычайный доклад командира батареи и подобные шутки). Наши хозяева очень привыкли к нам, не хотят нас отпускать. За три недели, которые мы прожили у них, установились замечательные отношения. Местность, на которой мы остановились, холмиста. На ней преобладает ель. Деревни зажиточны, дома художественны. После обеда сегодня командир батареи наградил меня Железным крестом II класса. У меня мелькнула мысль: "Ты пойдешь так же далеко, как и твой отец". Документ подписан генералом, командующим 40-го танкового корпуса. Я предполагаю, что эту награду дали мне за дни, проведенные на шоссе к Вязьме. Возможно, за артиллерийские измерения.

19 ноября

Занимаем огневую позицию у Лысково. Страшные холода. Пронизывающий ветер. В полдень не потеплело. Вдруг просвистел снаряд, который разорвался в дер. Слобода, недавно занятой нами. Ночь провели вместе с эсэсовцами в дзотах.

20 ноября

Утром разведывательная команда заняла новую позицию. У ручья мы провели линию охранения. Цель, обстреливаемая нами, располагалась на возвышенности. Наш огонь был очень эффективным. На поле остались убитые. Напрасно мы заняли огневую позицию № 34 у имения Бородёнки. Цель была достигнута(26), кажется, без сопротивления. Хороший и одновременно плохой признак. Переночевали в имении.

26 ноября(27)

Наконец я пришел "в память". Повод к тому был очень печальный: Курт Кюне - шеф-повар - убит осколком мины, Супп Тухе, Сонни-бой, тоже нет в живых. Что произошло со времени выступления из Бородёнок? (28)

Уже 22 ноября идем дальше через бесконечный лес. Селения расположены большей частью в долинах. Мы, как разведывательная команда, едем впереди и видим, как СС пошли в наступление. Противотанковые орудия, танки и пехота. Много молодых лиц, на которых не видно отпечатка происходящих событий, даже у командиров. Значит - эрзац-части. Рассказывают различные небылицы. С огневой позиции № 87 у Троицы выпустили 36 выстрелов.

Устройство квартир представляет много трудностей. Ужасная ночь.

23 ноября

Днем заняли позицию у Веретенок. Наступление развивается дальше. Русские застигнуты врасплох, но они продолжают упорно стрелять своими ракетами. Невыносимый холод. Вместо ног у людей какие-то ледяные глыбы, которые они попеременно бьют о землю. Я ловко устраиваюсь на командном пункте СС. Командир СС с восторгом рассказывает о Брюсселе, Париже, Бискайском заливе и прочих "рыболовных походах" по винным подвалам Франции. Я лег на печку и молниеносно погрузился в глубокий сон(29).

24 ноября

Как разведывательная команда идем впереди через лес до Горок. Заняли позицию на ферме. Маленькие, веселые домики тают на глазах, так как прожорливый огонь съедает один домик за другим. Ночь опять холодная. Утром, когда я размягчал молотком сапоги, они глухо звенели. В течение дня дивизион переправился за реку, двинулся в направлении Глебово, но позиции не занимал. Несмотря на это мы все время стреляли. Кажется, СС возлагают на нас большое доверие и всякий раз требуют нашего действия, когда в какой-либо деревне противник оказывает сильное сопротивление. Жаль только квартиры. Мы уже видели достаточно плохих примеров(30). От перегрева опять сгорела печь, что сократило нам ночной отдых. Поздно вечером узнали, что наша цель - Истра - взята[8]. Что будет дальше?

3 ноября(31)

Прошедшую неделю провели в земляном блиндаже. 27 ноября проехали через г. Истра, находящийся в 30 км от Москвы. Этот город представляет из себя прямоугольник, застроенный деревянными постройками. Единственное достопримечательство, заслуживающее внимания, - это монастырь, расположенный высоко над рекой[9]. Русские сосредоточили в нем крупнокалиберные орудия; мы находимся по ту сторону понтонного моста в состоянии боевой готовности. Каждый поспешно окапывается на песке. Располагаемся в комфортабельной квартире портного. На стенах картины, написанные масляными красками, изображающие Альпы и русского пастуха, стоящего перед горящей хижиной. Общее настроение определяется событием, происходящим за нашим домом. Эсэсовцы беспрерывно расстреливают одного пленного за другим. Отвратительное ремесло! С холодным спокойствием русские один за другим подходят к сараю, становятся к стене, как будто ничего особенного не происходит, и дают себя расстреливать. Такого стального, преданного фатализма(32) я еще никогда не видел! Только один из пленных что-то просит, но его не понимают и расстреливают(33).

28-[30] ноября

Мы остаемся на позиции и, как всегда, стреляем на восток. Русский крупными силами бомбит Истру. Возникает много пожаров, продолжающихся до ночи. Артобстрел, навещение(34) авиации и холод - вот вехи сегодняшнего дня. Рано утром 29 ноября продолжаем марш до Павловского. Мы вместе с командиром первые занимаем позицию и оборудуем роскошный дот с печью. К сожалению, во второй половине дня снова смена позиций. Тащим батарею через овраг. Мы беседуем с СС, которых должны отвести в тыл. Они не сомневаются в этом. 30 ноября заняли огневую позицию у Манихино, здесь нашли тоже прекрасный дот. В комнате страшная теснота.

1-[3] декабря

Сегодня, как и в прошлом году, день памяти павших героев. Меня производят в унтер-офицеры. Ровно год тому назад меня произвели в ефрейторы. Искренне рад своему повышению, хотя к знакам различия отношусь равнодушно. Ночью представился командиру батареи. Он был в хорошем настроении и напомнил мне, чтобы я копил средства для празднования этой даты в Германии. Ледяной холод (-23o). Уже не ново. Привыкаешь ко всему! 2 и 3 декабря проводим на огневой позиции. Изредка стреляем. Очевидно, наступление развивается не особенно бурно. У меня такое чувство, как будто мы очень осторожно подкрадываемся к лакомому куску(35).

4 декабря

Переносим огневые позиции на несколько километров вперед; между Крюково и Ленино строим дот. Ничего существенного не произошло. Ночь страшно холодная; сильная стрельба. Беседую с помощником командира батареи (он помещик) о крестьянстве в частности и о сельском хозяйстве вообще.

5 декабря

Утро. Узнаю о ранении Рау, помощника командира батареи. Спустя некоторое время даем два полузалпа. Начинается день "отдыха" в дер. Крюково. Моемся, бреемся и убиваем маленьких животных. Все удивляются, что несмотря на мороз (ночью было 38o), боевые действия продолжаются. Вечером имели возможность видеть Рау. Он все еще лежит на командном пункте дивизиона. Жаль, что мне приходится расставаться с ним(36).

6 декабря

Целый день проводим на огневой позиции. Узнаю, что добродушный ездовой Рольте тяжело ранен. День у нас, во втором эшелоне, проходит вяло. Но впереди - настоящий ад. Русские наступают, не считаясь с потерями. Ночью наша артиллерия приостанавливает наступление противника. Огонь перемещен на деревню (Рождествено). Из русского батальона в 500 человек могли выйти из-под огня 50 человек. За передней линией сопротивления весь склон покрыт бесчисленными дотами, блиндажами, рядами колючей проволоки и другими полевыми укреплениями. Наше командование решило отойти к линии главного сопротивления. Говорят, что мы оставим даже Истру, которая находится [в] 10 км западнее от нас. Мы дали последний выстрел и пошли спать. Рано утром 7 декабря нас разбудили обозники. Все рады, что предстоит так называемый "перенос огневых позиций назад". Интересен, между прочим, транспортный вопрос. Одна батарея второго дивизиона примерзла к месту, так что утром ни одно орудие невозможно было пустить в ход. Мы едем назад. Ночь проводим в Санниково(37).

Немецкие захоронения. 1941-1943 гг. РГАЛИ. Ф. 1712. Оп. 4. Д. 78. Л. 10

Немецкие захоронения. 1941-1943 гг.
РГАЛИ. Ф. 1712. Оп. 4. Д. 78. Л. 10

8 декабря

В два часа ночи нас разбудили. В плохом настроении двинулись дальше. Сломался рычаг переключения передач. Пробуем действовать молотком и ключом. Проезжаем несколько километров в направлении на Истру. Сломалась лебедка. Ни назад, ни вперед! Мы заговорили с саперами № 48(38), которые строили и подрывали мосты. Досада! Какой-то паршивый тягач с плохим водителем подвез нас за девять часов на 40 км. На промежуточной остановке слушали радио: Япония объявила войну США, и ее авиация уже активно действует на Тихом океане[10]. Два линейных корабля, авианосцы, 50 самолетов и т.д. показывают Рузвельту, что его страна поставлена на карту. Утром 9 декабря проследовали через Волоколамск в [Большое] Никольское, где обоз уже закрепил за нами квартиры.

10 декабря

Едем на окончательную квартиру в Нелидово. Ничего особенного она из себя не представляет.

11 декабря

В послеобеденное время слушали правительственную декларацию. Фюрер совместно с Италией и Японией объявил войну США. Большое впечатление произвели на меня, прежде всего, высказанная идея о совместной борьбе и историческое развитие этого факта. Разрыв дипломатических отношений с Рузвельтом и его "супругой" - шедевр политических дел. Я был удивлен необычно малой цифрой наших потерь на Востоке. Всего около 200 000 человек. Товарищи встретили эту речь единственным вопросом: "Насколько все из-за этого затянется?" И все-таки каждый понимает необходимость этого мероприятия.

17 декабря

Наши хозяева являются образцами гостеприимных людей. Они принесли воды, дрова, затопили печь, хотя мы и не требовали этого. Маленький сын хозяйки показал себя с хорошей стороны. Хотел научиться говорить по-немецки, но не мог произнести "ö" и "ü". В служебное время мы рисовали карты и писали сочинения. 12 декабря устроили вечер самодеятельности. Собрали 500 марок в кассу батареи.

Результаты хорошие, не правда ли?

23 декабря

Нас, артиллеристов, послали в качестве пехоты на подкрепление дивизии СС "Райх". Обороняем Рузу. Были в Добвицкой, переехали в Иваново, которое бешено обстреливается противником. Все время в ходу пароли. Фюрер взял на себя командование центральной армейской группировкой. Тобрук делает успешные вылазки. Геббельс попрошайничает: "Дайте зимние вещи". Но настроение наше все же сносное. Сойдет! Рождественский праздник встретили в доте! Никогда не забуду(39).

29 декабря(40)

Наконец имею возможность написать. Незабываемое Рождество 1941 г. уже позади. Сочельник застал нас в доте, у костра: сыро, холодно, сидим скрючившись, кушать нечего. Нет ни хлеба, ни напитков, ни света, а есть только сознание того, что будет наступать русский. Лейтенант Гойдель убит. Только принесенный мне милый пакетик "Неизвестному от неизвестной девушки" озаряет наши мрачные лица. Даю каждому по одной папиросе. Хороший запах одурманивает нас. Мы мурлычем старые песни "о мире на земле", который еще так далек.

Ранним утром 25 декабря посылаю разведдозор к соседней роте. Ясное зимнее небо; стрельба. Лейтенант Ладендорф с пятью товарищами пал во время разведки. 12 человек ранено.

26 декабря

Перестраиваем дот, который слишком мал. Стащил печную трубу, при этом захватил русского, удивленно смотревшего на меня, и привел на командный пункт роты. Самая страшная ночь была на 27-е. Я командую строительными работами, строим доты. Днем пробуем уснуть сидя. Ночью - патрулирование, проверка и пр. Ветер метет в потрескавшееся лицо острые как бритва снежные кристаллы. Ужасная зубная боль. В деревне ломаем сараи для постройки блиндажей(41). По глубокому снегу (достигает выше колен) тащим балки на расстояние 500 м в лес. Ночь коротаем под артиллерийским и минометным огнем противника. Некоторые из моих ребят просто свалились в снег. Они, так же как и я, давно по-настоящему не спали ни одной минуты. Так проходит день за днем. Продолжаем строить доты. Мой левый глаз распух, но прекращать работу нельзя. Ее нужно закончить.

 

1942 г.

6 января

Снова пробую записать сразу за несколько дней. Новый год прошел спокойно. Получили плитку шоколада. Ночью, в 11 часов, русские открыли стрельбу, в 12 часов - мы. Какая-то бессмыслица. Так мы вступили в новый год, совершенно не выпив ни капли водки. Памятное событие! (42)

Дни проходят однообразно. Сидим в дотах, спим, высылаем разведдозоры. Рабочие команды получили хорошую пищу. Многие приписывают это личным заботам со стороны Адольфа. Я этому не верю. По-моему, просто подвоз стал лучше работать.

Русские наступают каждый день безудержно, храбро. При этом они показывают, как они мало обучены. Они открыто передвигаются по обеим сторонам р. Руза и удивляются, что являются жертвой наших пулеметов. Целыми днями они ведут по нам артиллерийский и минометный огонь. На нашей стороне потерь нет. Атаки русских проводятся без всякой системы и редко подготовлены. В полутора километрах от нас - в дер. Шульгино - засели 150 сталинских учеников, которые, переодевшись в гражданское платье, пытаются поодиночке вести разведку. Все они были поставлены к стенке(43). Все они стойко держатся до самой смерти.

14 января

Я указываю четырем минометам на важнейшие цели, находящиеся в предполье. У всех на устах опять разные девизы. Сам командир бригады, рыцарь, энергичный человек, предсказывает нам, что через несколько недель такой отвратительной жизни наступит конец.

16 января

Пишу последний раз. Нам предстоит поход назад, как "настоящей" пехоте с разведдозорами и арьергардами. Деревня сожжена. У меня ужасные зубные боли. Прошедшие дни были такими тяжелыми! Удивительно. Человек может привыкнуть ко всему. Пришла почта. Какая радость! Есть надежда на будущее, это очень, очень важно. Меня очень тронула смерть одного лейтенанта. Еще недавно он говорил о прекрасном будущем. Сообщил его жене. Надеюсь, что мои строки немного утешат ее.

Перевела: переводчик 7-го отдела п[олит]у[правления]

Запфронта техник-интендант 2-го ранга Троицкая

29 апреля [19]42

Отп[ечатано] в 3-х экз.   РГАЛИ. Ф. 1712. Оп. 1. Д. 645. Л. 1-16. Перевод с немецкого подлинника


Воспоминания немецкого солдата Гельмута Клауссмана, ефрейтора 111-ой пехотной дивизии
 
картинка
 
Боевой путь
Я начал служить в июне 41-го года. Но я тогда был не совсем военным. Мы назывались вспомогательной частью и до ноября я, будучи шофёром, ездил в треугольнике Вязьма – Гжатск — Орша. В нашем подразделении были немцы и русские перебежчики. Они работали грузчиками. Мы возили боеприпасы, продовольствие.
 



Вообще перебежчики были с обоих сторон, и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле, и ушли к русским, а через несколько дней, мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчики это были солдаты, которые просто хотели остаться в живых. Перебегали обычно перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником. Мало кто перебегал по убеждениям и к нам и от нас. Это была такая попытка выжить в этой огромной бойне. Надеялись, что после допросов и проверок тебя отправят куда-нибудь в тыл, подальше от фронта. А там уж жизнь как-нибудь образуется.
Потом меня отправили в учебный гарнизон под Магдебург в унтер-офицерскую школу и после неё и весной 42-го года я попал служить в 111-ю пехотную дивизию под Таганрог. Я был небольшим командиром. Но большой военной карьеры не сделал. В русской армии моему званию соответствовало звание сержанта. Мы сдерживали наступление на Ростов. Потом нас перекинули на Северный Кавказ, потом я был ранен и после ранения на самолёте меня перебросили в Севастополь. И там нашу дивизию практически полностью уничтожили. В 43-м году под Таганрогом я получил ранение. Меня отправили лечиться в Германию, и через пять месяцев я вернулся обратно в свою роту. В немецкой армии была традиция — раненых возвращать в своё подразделение и почти до самого конца войны это было так. Всю войну я отвоевал в одной дивизии. Я думаю, это был один из главных секретов стойкости немецких частей. Мы в роте жили как одна семья. Все были на виду друг у друга, все хорошо друг друга знали и могли доверять друг другу, надеяться друг на друга.
Раз в год солдату полагался отпуск, но после осени 43-го года всё это стало фикцией. И покинуть своё подразделение можно было только по ранению или в гробу.
 
Убитых хоронили по-разному. Если было время и возможность, то каждому полагалась отдельная могила и простой гроб. Но если бои были тяжёлыми и мы отступали, то закапывали убитых кое-как. В обычных воронках из под снарядов, завернув в плащ-накидки, или брезент. В такой яме за один раз хоронили столько человек, сколько погибло в этом бою и могло в неё поместиться. Ну, а если бежали – то вообще было не до убитых.
Наша дивизия входила в 29 армейский корпус и вместе с 16-ой (кажется!) моторизованной дивизией составляла армейскую группу «Рекнаге». Все мы входили в состав группы армий «Южная Украина».
 
Как мы видели причины войны. Немецкая пропаганда.
В начале войны главным тезисом пропаганды, в которую мы верили, был тезис о том, что Россия готовилась нарушить договор и напасть на Германию первой. Но мы просто оказались быстрее. В это многие тогда верили и гордились, что опередили Сталина. Были специальные газеты фронтовые, в которых очень много об этом писали. Мы читали их, слушали офицеров и верили в это.
Но потом, когда мы оказались в глубине России и увидели, что военной победы нет, и что мы увязли в этой войне, то возникло разочарование. К тому же мы уже много знали о Красной армии, было очень много пленных, и мы знали, что русские сами боялись нашего нападения и не хотели давать повод для войны. Тогда пропаганда стала говорить, что теперь мы уже не можем отступить, иначе русские на наших плечах ворвутся в Рейх. И мы должны сражаться здесь, что бы обеспечить условия для достойного Германии мира. Многие ждали, что летом 42-го Сталин и Гитлер заключат мир. Это было наивно, но мы в это верили. Верили, что Сталин помирится с Гитлером, и они вместе начнут воевать против Англии и США. Это было наивно, но солдатом хотелось верить.
Каких-то жёстких требований по пропаганде не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн камф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. Мы между собой шутили и называли их «комиссарами». Но с каждым месяцем всё становилось жёстче. Однажды в нашей дивизии расстреляли солдата, который написал домой «пораженческое письмо», в котором ругал Гитлера. А уже после войны я узнал, что за годы войны, за такие письма было расстреляно несколько тысяч солдат и офицеров! Одного нашего офицера разжаловали в рядовые за «пораженческие разговоры». Особенно боялись членов НСДАП. Их считали стукачами, потому, что они были очень фанатично настроены и всегда могли подать на тебя рапорт по команде. Их было не очень много, но им почти всегда не доверяли.
Отношение к местному населению, к русским, белорусам было сдержанное и недоверчивое, но без ненависти. Нам говорили, что мы должны разгромить Сталина, что наш враг это большевизм. Но, в общем, отношение к местному населению было правильно назвать «колониальным». Мы на них смотрели в 41-ом как на будущую рабочую силу, как на территории, которые станут нашими колониями.
 
На обычном человеческом уровне были и контакты. На Северном Кавказе я дружил с азербайджанцами, которые служили у нас вспомогательными добровольцами (хиви). Кроме них в дивизии служили черкесы и грузины. Они часто готовили шашлыки и другие блюда кавказской кухни. Я до сих пор эту кухню очень люблю. С начала их брали мало. Но после Сталинграда их с каждым годом становилось всё больше. И к 44-му году они были отдельным большим вспомогательным подразделением в полку, но командовал ими немецкий офицер. Мы за глаза их звали «Шварце» — чёрные ( ;-))))
Нам объясняли, что относится к ним надо, как боевым товарищам, что это наши помощники. Но определённое недоверие к ним, конечно, сохранялось. Их использовали только как обеспечивающих солдат. Они были вооружены и экипированы хуже.
Иногда я общался и с местными людьми. Ходил к некоторым в гости. Обычно к тем, кто сотрудничал с нами или работал у нас.
Партизан я не видел. Много слышал о них, но там где я служил их не было. На Смоленщине до ноября 41-го партизан почти не было.
К концу войны отношение к местному населению стало безразличным. Его словно бы не было. Мы его не замечали. Нам было не до них. Мы приходили, занимали позицию. В лучшем случае командир мог сказать местным жителям, что бы они убирались подальше, потому, что здесь будет бой. Нам было уже не до них. Мы знали, что отступаем. Что всё это уже не наше. Никто о них не думал…
 
Об оружии.
 
Главным оружием роты были пулемёты. Их в роте было 4 штуки. Это было очень мощное и скорострельное оружие. Нас они очень выручали. Основным оружием пехотинца был карабин. Его уважали больше чем автомат. Его называли «невеста солдата». Он был дальнобойным и хорошо пробивал защиту. Автомат был хорош только в ближнем бою. В роте было примерно 15 — 20 автоматов. Мы старались добыть русский автомат ППШ. Его называли «маленький пулемёт». В диске было кажется 72 патрона и при хорошем уходе это было очень грозное оружие. Ещё были гранаты и маленькие миномёты.
Ещё были снайперские винтовки. Но не везде. Мне под Севастополем выдали снайперскую русскую винтовку Симонова. Это было очень точное и мощное оружие. Вообще русское оружие ценилось за простоту и надёжность. Но оно было очень плохо защищено от коррозии и ржавчины. Наше оружие было лучше обработано.
 
Артиллерия
Однозначно русская артиллерия намного превосходила немецкую. Русские части всегда имели хорошее артиллерийское прикрытие. Все русские атаки шли под мощным артиллерийским огнём. Русские очень умело маневрировали огнём, умели его мастерски сосредотачивать. Отлично маскировали артиллерию. Танкисты часто жаловались, что русскую пушку увидишь только тогда, когда она уже по тебе выстрелила. Вообще, надо было раз побывать по русским артобстрелом, что бы понять, что такое русская артиллерия. Конечно, очень мощным оружием был «шталин орган» — реактивные установки. Особенно, когда русские использовали снаряды с зажигательной смесью. Они выжигали до пепла целые гектары.
 
О русских танках.
Нам много говорили о Т-34. Что это очень мощный и хорошо вооружённый танк. Я впервые увидел Т-34 под Таганрогом. Два моих товарища назначили в передовой дозорный окоп. Сначала назначили меня с одним из них, но его друг попросился вместо меня пойти с ним. Командир разрешил. А днём перед нашими позициями вышло два русских танка Т-34. Сначала они обстреливали нас из пушек, а потом, видимо заметив передовой окоп, пошли на него и там один танк просто несколько раз развернулся на нём, и закопал их обоих заживо. Потом они уехали.
Мне повезло, что русские танки я почти не встречал. На нашем участке фронта их было мало. А вообще у нас, пехотинцев всегда была танкобоязнь перед русскими танками. Это понятно. Ведь мы перед этими бронированными чудовищами были почти всегда безоружны. И если не было артиллерии сзади, то танки делали с нами что хотели.
 
О штурмовиках.
Мы их называли «Русише штука». В начале войны мы их видели мало. Но уже к 43-му году они стали очень сильно нам досаждать. Это было очень опасное оружие. Особенно для пехоты. Они летали прямо над головами и из своих пушек поливали нас огнём. Обычно русские штурмовики делали три захода. Сначала они бросали бомбы по позициям артиллерии, зениток или блиндажам. Потом пускали реактивные снаряды, а третьим заходом они разворачивались вдоль траншей и из пушек убивали всё в них живое. Снаряд, взрывавшийся в траншее, имел силу осколочной гранаты и давал очень много осколков. Особенно угнетало, то, сбить русский штурмовик из стрелкового оружия было почти невозможно, хотя летал он очень низко.
О ночных бомбардировщиках
По-2 я слышал. Но сам лично с ними не сталкивался. Они летали по ночам и очень метко кидали маленькие бомбы и гранаты. Но это было скорее психологическое оружие, чем эффективное боевое.
 
Но вообще, авиация у русских была, на мой взгляд, достаточно слабой почти до самого конца 43 года. Кроме штурмовиков, о которых я уже говорил, мы почти не видели русских самолётов. Бомбили русские мало и не точно. И в тылу мы себя чувствовали совершенно спокойно.
 
 
Учёба.
 
В начале войны учили солдат хорошо. Были специальные учебные полки. Сильной стороной подготовки было то, что в солдате старались развить чувство уверенности в себе, разумной инициативы. Но было очень много бессмысленной муштры. Я считаю, что это минус немецкой военной школы. Слишком много бессмысленной муштры. Но после 43-го года учить стали всё хуже. Меньше времени давали на учёбу и меньше ресурсов. И в 44-ом году стали приходить солдаты, которые даже стрелять толком не умели, но за то хорошо маршировали, потому, что патронов на стрельбы почти не давали, а вот строевой фельдфебели с ними занимались с утра и до вечера. Хуже стала и подготовка офицеров. Они уже ничего кроме обороны не знали и, кроме как правильно копать окопы ничего не умели. Успевали только воспитать преданность фюреру и слепое подчинение старшим командирам.
 
 
Еда. Снабжение.
 
Кормили на передовой неплохо. Но во время боёв редко было горячее. В основном ели консервы.
Обычно утром давали кофе, хлеб, масло (если было) колбасу или консервированную ветчину. В обед – суп, картофель с мясом или салом. На ужин каша, хлеб, кофе. Но часто некоторых продуктов не было. И вместо них могли дать печенье или к примеру банку сардин. Если часть отводили в тыл, то питание становилось очень скудным. Почти впроголодь. Питались все одинаково. И офицеры и солдаты ели одну и ту же еду. Я не знаю как генералы – не видел, но в полку все питались одинаково. Рацион был общий. Но питаться можно было только у себя в подразделении. Если ты оказывался по какой-то причине в другой роте или части, то ты не мог пообедать у них в столовой. Таков был закон. Поэтому при выездах полагалось получать паёк. А вот у румын было целых четыре кухни. Одна — для солдат. Другая — для сержантов. Третья — для офицеров. А у каждого старшего офицера, у полковника и выше — был свой повар, который готовил ему отдельно. Румынская армия была самая деморализованная. Солдаты ненавидели своих офицеров. А офицеры презирали своих солдат. Румыны часто торговали оружием. Так у наших «чёрных» («хиви») стало появляться хорошее оружие. Пистолеты и автоматы. Оказалось, что они покупали его за еду и марки у соседей румын…
 
картинка
 
Об СС
 
Отношение к СС было неоднозначным. С одной стороны они были очень стойкими солдатами. Они были лучше вооружены, лучше экипированы, лучше питались. Если они стояли рядом, то можно было не бояться за свои фланги. Но с другой стороны они несколько свысока относились к Вермахту. Кроме того, их не очень любили из-за крайней жестокости. Они были очень жестоки к пленным и к мирному населению. И стоять рядом с ними было неприятно. Там часто убивали людей. Кроме того, это было и опасно. Русские, зная о жестокости СС к мирному населению и пленным, эсэсовцев в плен не брали. И во время наступления на этих участках мало кто из русских разбирался, кто перед тобой эссэман или обычный солдат вермахта. Убивали всех. Поэтому за глаза СС иногда называли «покойниками».
Помню, как в ноябре 42 года мы однажды вечером украли у соседнего полка СС грузовик. Он застрял на дороге, и его шофёр ушёл за помощью к своим, а мы его вытащили, быстро угнали к себе и там перекрасили, сменили знаки различия. Они его долго искали, но не нашли. А для нас это было большое подспорье. Наши офицеры, когда узнали — очень ругались, но никому ничего не сказали. Грузовиков тогда оставалось очень мало, а передвигались мы в основном пешком.
И это тоже показатель отношения. У своих (Вермахта) наши бы никогда не украли. Но эсэсовцев недолюбливали.
 
 
Солдат и офицер
 
В Вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Подчёркивалось, что мы все «камрады», но даже взводный лейтенант был от нас очень далёк. Между ним и нами стояли ещё фельдфебели, которые всячески поддерживали дистанцию между нами и ими, фельдфебелями. И уж только за ними были офицеры. Офицеры, обычно с нами солдатами общались очень мало. В основном же, всё общение с офицером шло через фельдфебеля. Офицер мог, конечно, спросить что-то у тебя или дать тебе какое-то поручение напрямую, но повторюсь – это было редко. Всё делалось через фельдфебелей. Они были офицеры, мы были солдаты, и дистанция между нами была очень большой.
 
Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал. Помню в июле 43-го, под Таганрогом я стоял на посту около дома, где был штаб полка и в открытое окно услышал доклад нашего командира полка какому-то генералу, который приехал в наш штаб. Оказывается, генерал должен был организовать штурмовую атаку нашего полка на железнодорожную станцию, которую заняли русские и превратили в мощный опорный пункт. И после доклада о замысле атаки наш командир сказал, что планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными и это почти 50% численного состава полка. Видимо командир хотел этим показать бессмысленность такой атаки. Но генерал сказал:
- Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!
И тогда я понял, что мы для этих генералов никто! Мне стало так страшно, что это сейчас невозможно передать. Наступление должно было начаться через два дня. Об этом я услышал в окно и решил, что должен любой ценой спастись. Ведь тысяча убитых и раненых это почти все боевые подразделения. То есть, шансов уцелеть в этой атаке у меня почти небыло. И на следующий день, когда меня поставили в передовой наблюдательный дозор, который был выдвинут перед нашими позициями в сторону русских, я задержался, когда пришёл приказ отходить. А потом, как только начался обстрел, выстрелил себе в ногу через буханку хлеба (при этом не возникает порохового ожога кожи и одежды) так, что бы пуля сломала кость, но прошла навылет. Потом я пополз к позициям артиллеристов, которые стояли рядом с нами. Они в ранениях понимали мало. Я им сказал, что меня подстрелил русский пулемётчик. Там меня перевязали, напоили кофе, дали сигарету и на машине отправили в тыл. Я очень боялся, что в госпитале врач найдёт в ране хлебные крошки, но мне повезло. Никто ничего не заметил. Когда через пять месяцев в январе 1944-го года я вернулся в свою роту, то узнал, что в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял…
Вот так к нам относились генералы! Поэтому, когда меня спрашивают, как я отношусь к немецким генералам, кого из них ценю как немецкого полководца, я всегда отвечаю, что, наверное, они были хорошими стратегами, но уважать их мне совершенно не за что. В итоге они уложили в землю семь миллионов немецких солдат, проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали.
 
 
Самый трудный бой
 
После ранения меня перекинули в Севастополь, когда русские уже отрезали Крым. Мы летели из Одессы на транспортных самолётах большой группой и прямо у нас на глазах русские истребители сбили два самолёта битком набитых солдатами. Это было ужасно! Один самолёт упал в степи и взорвался, а другой упал в море и мгновенно исчез в волнах. Мы сидели и бессильно ждали кто следующий. Но нам повезло – истребители улетели. Может быть у них кончалось горючее или закончились патроны. В Крыму я отвоевал четыре месяца.
И там, под Севастополем был самый трудный в моей жизни бой. Это было в первых числах мая, когда оборона на Сапун горе уже была прорвана, и русские приближались к Севастополю.
 
картинка
 
Остатки нашей роты – примерно тридцать человек — послали через небольшую гору, что бы мы вышли атакующему нас русскому подразделению во фланг. Нам сказали, что на этой горе никого нет. Мы шли по каменному дну сухого ручья и неожиданно оказались в огненном мешке. По нам стреляли со всех сторон. Мы залегли среди камней и начали отстреливаться, но русские были среди зелени – их было невидно, а мы были как на ладони и нас одного за другим убивали. Я не помню, как, отстреливаясь из винтовки, я смог выползти из под огня. В меня попало несколько осколков от гранат. Особенно досталось ногам. Потом я долго лежал между камней и слышал, как вокруг ходят русские. Когда они ушли, я осмотрел себя и понял, что скоро истеку кровью. В живых, судя по всему, я остался один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали по прилёту вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из неё сделал тампоны на раны и притянул их этими жгутами, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук стал выбираться.
Вечером я выполз к своим.
В Севастополе уже полным ходом шла эвакуация из города, русские с одного края уже вошли в город, и власти в нём уже не было никакой. Каждый был сам за себя.
Я никогда не забуду картину, как нас на машине везли по городу, и машина сломалась. Шофёр взялся её чинить, а мы смотрели через борт вокруг себя. Прямо перед нами на площади несколько офицеров танцевали с какими-то женщинами, одетыми цыганками. У всех в руках были бутылки вина. Было какое-то нереальное чувство. Они танцевали как сумасшедшие. Это был пир во время чумы.
 
Меня эвакуировали с Херсонеса вечером 10-го мая уже, после того как пал Севастополь. Я не могу вам передать, что творилось на этой узкой полоске земли. Это был ад! Люди плакали, молились, стрелялись, сходили с ума, насмерть дрались за место в шлюпках. Когда я прочитал где-то мемуары какого-то генерала — болтуна, который рассказывал о том, что с Херсонеса мы уходили в полном порядке и дисциплине, и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17 армии, мне хотелось смеяться. Из всей моей роты в Констанце я оказался один! А из нашего полка оттуда вырвалось меньше ста человек! Вся моя дивизия легла в Севастополе. Это факт!
Мне повезло потому, что мы раненые лежали на понтоне, прямо к которому подошла одна из последних самоходных барж, и нас первыми загрузили на неё.
Нас везли на барже в Констанцу. Всю дорогу нас бомбили и обстреливали русские самолёты. Это был ужас. Нашу баржу не потопили, но убитых и раненых было очень много. Вся баржа была в дырках. Что бы не утонуть, мы выбросили за борт всё оружие, амуницию, потом всех убитых и всё равно, когда мы пришли в Констанцу, то в трюмах мы стояли в воде по самое горло, а лежачие раненые все утонули. Если бы нам пришлось идти ещё километров 20 мы бы точно пошли ко дну! Я был очень плох. Все раны воспались от морской воды. В госпитале врач мне сказал, что большинство барж было наполовину забито мертвецами. И что нам, живым, очень повезло.
Там, в Констанце я попал в госпиталь и на войну уже больше не попал.
 
Эпилог:
Как можно понять из воспоминаний, немецкие солдаты для своих офицеров были таким же "пушечным мясом", как и наши солдаты для своего командования.
И многих погнали на войну за фатерлянд, как скот.
Фашизм был трагедией не только для всего мира, но и для самого немецкого народа тоже.

 статьи взяты с сайтов: http://history-blog.blogspot.com   www/rusarchives.ru/index.shtml